После короткого раздумья Астахов отложил в сторону тяжелый и объемный кукуль — спальный мешок из меха зимнего оленя, вместо него взял небольшую самодельную палатку, в которой с трудом размещался лишь лежа, да брезентовый полог, на случай будущих дождей. Зима постепенно отступала, и Семен надеялся пережить последние холода по походному, у костра. Пристроив под клапан рюкзака брезентовый полог геолог затянул веревки, и когда обернулся к эвенку тот уже раскурил свою длинную трубку.

— Уходишь, однако, — сказал старейшина не то спрашивая, не то просто подтверждая то что видел.

— Да, Майгачи, — признался Семен пристраиваясь рядом со стариком на медвежьей шкуре.

— Майка скучать будет, — снова сказал старик не глядя на собеседника.

— Я вернусь, — пообещал Астахов, также разглядывая серую ткань палатки.

Старый эвенк только покачал головой.

— Нет, заберет тебя город. Обратно в стойбище ни кто еще не возвращался.

— Я вернусь. Разберусь только со всем, что произошло той осенью и вернусь.

Тут в палатку вошла Майка, молодая девушка с круглым, типично эвенкским лицом и темными, удивительно выразительными глазами, сейчас распухшими и покрасневшими от прошлых слез. Даже из под широкой кухлянки был виден откровенно выпирающий живот. Не сказав ни слова она принялась раскладывать на блюдо куски оленьего мяса, разлила по пиалам бульон. Во время обеда все молчали, только Астахов все косился на своего соседа. Лицо Майгачи было озабоченным и его можно было понять. С уходом Астахова стойбище теряло своего лучшего охотника. За полтора года, что прожил с ними геолог, тот так и не смог научитьс отличать одного домашнего оленя от другого, а с этим запросто справлялся любой мальчишка, но в меткости стрельбы и охотничьей удаче с Астаховым не мог сравниться ни кто.

Когда обед кончился и Майка разлила по кружкам дымящийся чай, начался такой же неспешный, но важный разговор.